Меню

Что такое вселенная для мандельштама

О. Э. Мандельштам и античность

«Но только раз в году бывает разлита
В природе длительность, как в метрике Гомера. »
О.Э.Мандельштам

Л.Я.Гинзбург в своей книге «О лирике» предложила различать три периода творчества О.Мандельштама: период «Камня» — до 1915 года, период «Тристий» — до конца 1920-х годов и последний — период 30-х годов ХХ века1(период «Воронежских тетрадей» по Н.Струве). Главная же черта поэтики Мандельштама заключается в стремлении найти некую «связь всего живого», слиться «с первоосновой жизни». Эту связь О.Э.Мандельштам почувствовал, прежде всего, в античности, приобщение к которой во многом явилось заслугой символистов (в начале творческого пути Мандельштам посещает «башню» Вячеслава Иванова).
С.А.Ошеров отмечает, что «уже в «Камне» античность не просто одна из исторических культур, а исток магистральных тем и постоянных образов поэта»2. Наиболее показательно стихотворение 1910 года с тютчевским названием «Silentium», вошедшее в сборник «Камень», где есть такие строки:
Останься пеной, Афродита,
И, слово, в музыку вернись,
И, сердце, сердца устыдись,
С первоосновой жизни слито!
«Камень» был первым сборником Осипа Мандельштама. Следующий — «Tristia» — уже явно навеян Овидиевской «Tristia» (книгой, известной под условным названием «Последняя ночь в Риме»). В этот период римская культура и философия стала для Мандельштама духовным эталоном жизни, универсальной системой мироустройства. «Рим есть образ вселенной, причем вселенной разумной, управляемой незыблемыми, четкими законами. Символом этого мира оказывается в равной мере его зиждительный материал — камень, вошедший в стихи и давший название сборнику» — пишет С.А.Ошеров.
Далее, после 1917 года следует увлечение поэта Грецией. Постепенно меняются философские убеждения: его вселенная утрачивает жесткость иерархического строения, теперь нужны другие, менее «каменные» образы. Отныне связь с первоосновой жизни должна не указывать человеку его строгое место, а включить его всего, с радостями, печалями, любовью, смертью. Античные образы в поэзии Мандельштама с течением времени осмысливаются все глубже и неожиданней. Если сначала молодой поэт вместе с символистами заклинал «Слово в музыку вернись!», то, обретя твердость голоса, понял, что слово и смысл выше музыки. Так проходило формирование философских взглядов поэта.
Каким же образом влияние античности определяло творческий путь О.Э.Мандельштама? Об этом и пойдет речь в данной работе.

1.
ЭЛЛИНИЗМ МАНДЕЛЬШТАМА

На первых этапах своего творческого развития Мандельштам испытывает сильное влияние символистов. Пафос его стихов раннего периода — отречение от жизни с ее конфликтами, поэтизация камерной уединенности, безрадостной и болезненной, ощущение иллюзорности происходящего, стремление уйти в сферу изначальных представлений о мире («Только детские книги читать. », «Silentium» и др.). Первооснова жизни здесь ––дионисическая стихия музыки, средство слияния с ней –– отказ от «ненужного «я». ). Сам поэт интерпретирует это так: «Личности нет! «Я — это проходящее состояние. Время мчится обратно с шумом и свистом, как прегражденный поток, — и новый Орфей бросает свою лиру в клокочущую пену»3. Идею обратного течения времени, его вечного возвращения впервые провозгласил главной задачей художника Вячеслав Иванов: «Для поэзии Вячеслава Иванова неизбежен миф об Антиройе, возвратном течении времени навстречу самому себе. Поэт силится угадать «антиройю» и в историческом времени:
И вспять рекой, вскипающей до дна,
К своим верховьям хлынут времена»4.
В статье о Скрябине Мандельштам пишет: «В древнем мире музыка считалась разрушительной стихией. Эллины не решались предоставить музыке самостоятельность: слово казалось им необходимым противоядием, верным стражем, постоянным спутником музыки. Собственно, чистой музыки эллины не знали — она всецело принадлежит христианству». По мысли поэта, христианство лишило музыку дионисического начала.
«Музыка бросила нам миф — не выдуманный, а рожденный, пеннорожденный, багряно-рожденный., законный наследник мифов древности — миф о забытом христианстве». Вспоминание, то есть вечное возвращение к единственному творческому акту»5 постепенно сложилось для Мандельштама в собственную концепцию времени: в принцип вечного возвращения к Христу. «Слепой узнает милое лицо, едва прикоснувшись к нему зрячими перстами, и слезы радости, настоящей радости узнаванья, брызнут из глаз его после долгой разлуки», — пишет Осип Мандельштам в статье «Слово и культура».
По-иному приходит поэт к этой же точке зрения в стихах. Например, показательно стихотворение 1914 года «О временах простых и грубых. »:
Когда с дряхлеющей любовью
Мешая в песнях Рим и снег,
Овидий пел арбу воловью
В походе варварских телег.
Сквозь сегодняшнее, будничное просвечивает прошлое. В нем поэт ищет причины поступков и событий настоящего. То же слияние прошлого с настоящим в стихотворении «Бессонница. Гомер. Тугие паруса. » где оно, правда , мотивированно внешне, чтением «Илиады».
После знакомства с Н.Гумилевым и А.Ахматовой Осип Эмильевич философски переосмысливает идеи символистов. В 1913 году вместе с акмеистами он выступает с манифестом «Утро акмеизма». «Первоначальной немоте» «Цех поэтов» противопоставил слово-Логос, слово-смысл. Слово же, по определению самого Мандельштама, становится «. в эллинистическом понимании. » деятельной «плотью», «разрешающейся в событие»6.
И далее: «В эллинистическом понимании символ есть утварь, а потому всякий предмет, втянутый в священный круг человека, может стать утварью, а следовательно и символом». Концепцию такого рода эллинизма Мандельштам находит у поэтического учителя акмеистов Анненского: «Для Анненского поэзия была домашним делом, и Эврипид был домашний писатель. Урок творчества Анненского для русской поэзии — не эллинизация, а внутренний эллинизм, адекватный духу русского языка, так сказать, домашний эллинизм» 7. На этом этапе в стихах поэта появляются реминисценции из греческой лирики. Большей частью это отсылки к переводам Сапфо Вячеслава Иванова: «Бежит весна топтать луга Эллады,
Обула Сафо пестрый сапожок. ». Здесь мир, созданный из осколков эллинской лирики, не высвечивает сквозь современность, он, на первый взгляд, отнесен в недосягаемое прошлое, затерялся во времени. Однако в этом мире, по мнению поэта, и нужно искать корни настоящего, то есть «учиться жизни у мифа»8.
Как мы видим, Мандельштам нашел понимание не «гомеровского», «сапфического» или «горациевого» эллинизма, а своего собственного. Силой эрудиции и творческого таланта он воскресил в своем творчестве образы Капитолия и Акрополя, смог «взобраться» на гору Парнас, посетить мрачный Аид, он показал нам живыми Геракла, Елену и Кассандру. Его эллинизм — это истинный «филологизм», т.е. ,попросту, любовь к слову. Это даже «не эллинофильский антикваризм, но дионисийское восхищение при виде прекрасного, что очень похоже на эстетизм Ницше, необычайная сила интуиции, позволяющая ему проникать в прошлое. Это одно из счастливых поэтических открытий в ряду прочих»9.

Читайте также:  Наши проблемы по сравнению с вселенной

2.
ОСНОВНЫЕ АНТИЧНЫЕ МОТИВЫ И ОБРАЗЫ

Первая часть работы была посвящена философским и эстетическим взглядам поэта, их трансформации. Увлечение Мандельштама античностью во многом оказало влияние на его поэзию, коей мы уделим внимание в этом разделе.
«В мандельштамовской поэзии мало риторики, в отличие от Горация, Овидия и даже Катулла. Действительно, ранний Мандельштам — это типичный doctus poeta, который любит блеснуть своей эрудицией, и эта черта объединяет его со многими современными поэтами, но отнюдь не со всеми древними»10 – пишет В.И.Террас.
Одним из истоков возникновения смыслоорганизующей поэтики акмеистов является обращение художников к Логосу. «Для акмеистов сознательный смысл слова, Логос, такая же прекрасная форма, как музыка для символистов»11.
Одна из самых традиционных лирических тем Мандельштама – тема Вечности. Рассматриваемая поэтом как пространственно — временная категория, она имеет разную семантическую наполняемость в зависимости от мироощущения автора, эволюции его взглядов: вечность – жизнь, вечность – смерть, вечность – образ души-Психеи, вечность – радость, вечность – дурная бесконечность и т. д. Наиболее часто встречающиеся античные образы-символы вечности в поэзии Мандельштама – пропасть, бездна, призрачность и тень, Рим, атрибуты загробной жизни (где поэт зачастую обращается к Аиду), птицы и т.д.
Рим напрямую назван поэтом «Вечным градом»:
Поговорим о Риме — дивный град!
Он утвердился купола победой.
Послушаем апостольское credo:
Несется пыль и радуги висят.

Миф Рима возник в эпоху Октавиана. Тогда-то Вечный Город приобрел символическое содержание, а сам звук «Roma» стал звучной мелодией, которую до сих пор поет вся европейская культура. В древнем Риме натура и культура составляли единство.
«Миф Рима — это дело совместных усилий многих поколений, захотевших освободить человека от судьбы, начертанной звездами, и превратить прах в источник постоянного возрождения» — пишет Р. Пшыбыльский12. По мысли литературоведа, в творчестве Мандельштама существовал не один, а два Рима: «настоящий классический, жестокий и внеморальный Рим беспощадности и победы» и Рим христианский — «Новый Иерусалим, воздушная крепость Святого Духа» . Первый — это правовой мир подсудности и нормы:
Обиженно уходят на холмы,
Как Римом недовольные плебеи,
Старухи-овцы — черные халдеи,
Исчадье ночи в капюшонах тьмы.

Такой Рим страшен Мандельштаму. В античном Риме все были бессильны перед злом: люди, сам город, Юпитер и судьба. Языческий Рим и не думал об обуздании зла, об искоренении страдания. Мандельштам не умел восхищаться силой и хищностью древнего Рима. Он мог изучать зло, но не мог дать согласия на зверский общественный строй. Поэтому к атрибутике исторического Рима всегда примешивались образы Рима Христианского, что можно заметить в цитируемом отрывке.
По Мандельштаму — «природа — тот же Рим», а Рим — есть мир:
Природа — тот же Рим, и, кажется, опять
Нам незачем богов напрасно беспокоить,-
Есть внутренности жертв, чтоб о войне гадать,
Рабы, чтобы молчать, и камни, чтобы строить!
Некоторые стихотворения, посвященные классическим темам (например, «Есть иволги в лесах. » или «Природа — тот же Рим. »), кажутся имитацией неторопливого, размеренного ритма греческой и латинской поэзии.
Например, в стихотворении «С веселым ржанием пасутся табуны..»:
Да будет в старости печаль моя светла:
Я в Риме родился, и он ко мне вернулся;
Мне осень добрая волчицею была
И — месяц Цезаря — мне август улыбнулся.

Читайте также:  Сколько девочек во вселенной

«Я в Риме родился» — это тоже поэтическая вольность. Мысль о том, что произведения поэта будут принадлежать всем последующим поколениям, пока стоит Рим, повторяется и в «Тристиях» Овидия.
Тема смерти сопряжена с Аидом. В центре этого круговорота — вневременная точка, «где время не бежит», место вожделенного покоя и равновесия. Для Мандельштама оно ассоциируется с золотым веком, греческими островами блаженных, и античные декорации его напоминают Крым, древнюю Тавриду, стык России и эллинского Средиземноморья. Во главе этих «крымско-эллинских» стихотворений стоят два. Первое — «Золотистого меда струя. », начинающееся и завершающееся этим символом останавливающегося времени: «. Одиссей возвратился, пространством и временем полный». Второе — «На каменных отрогах Пиэрии. » — набор реминисценций из раннегреческих поэтов-лириков, сгруппированный вокруг центрального образа «Черепахи-лиры» (в древней Греции резонаторы лир делались из черепашьего панциря) и завершающийся словами:
. О, где же вы, святые острова,
Где не едят надломленного хлеба,
Где только мед, вино и молоко,
Скрипучий труд не омрачает неба
И колесо вращается легко.
«полупрозрачный лес», «Персефона», «ласточка», «нежность» Смерть не обрывает связи с миром, не выключается из вечного возвращения, не отменяет узнавания. Правда, в стихотворении Психея(душа) постигает это не сразу:
И в нежной сутолке, не зная, что начать,
Душа не узнает прозрачные дубравы,
Дохнет на зеркало и медлит передать
Лепешку медную с туманной переправы.

Медная лепешка здесь – тот самый обол, который греки клали усопшим для платы Харону.
Другой образ, ставший уже традиционной реминисценцией из античности – это образ «Психеи-жизни». У Мандельштама он отождествляется с «ласточкой — беженкой — товаркой — душой», и в качестве параллельных контекстов указываются разнообразные «Ласточки» — от Державина и Фета до Плиния Старшего. В «стихотворениях-двойчатках» 1920 года «Я слово позабыл, что я хотел сказать…» и «Когда Психея-жизнь спускается к теням…» эта вереница нарицательных души прослеживается ярче всего:
Когда Психея-жизнь спускается к теням
В полупрозрачный лес вослед за Персефоной,
Слепая ласточка бросается к ногам
С стигийской3 нежностью и веткою зеленой.

Навстречу беженке спешит толпа теней,
Товарку новую встречая причитаньем.

Если не интерпретировать образ Психеи , а понять его как имя, то получается, что «фабула» этого стихотворения воспроизводит один из эпизодов «Сказки об Амуре и Психее» — знаменитой вставной новеллы в романе Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» (кн. IV, 28—35, кн. V, 1—30, кн. VI, 1—24). Психея (олицетворение души, но и сказочная героиня), ослушавшись запрета Амура, своего таинственного супруга, попыталась увидеть его — и в наказание должна была с ним расстаться. После долгих мучений она попадает в услужение к Венере, и та, как и положено в сказке, дает Психее несколько сложных заданий, выполнению которых способствуют чудесные помощники. Последним в ряду этих заданий оказывается спуск в подземное царство к Персефоне (Прозерпине), откуда Психея должна принести «немножко ее красоты». «Красота» здесь мыслится чем-то вроде притирания, поэтому ее вместилищем служит пиксида. Далее Психея открывает баночку с «красотой», намереваясь взять немножко для себя, как если бы это был крем или духи: материализация метафоры вполне в духе Гомера, у которого боги «проливают» красоту на смертных13. У Мандельштама она закономерно превращается в «баночку духов». Упоминание об этом мотиве находим у М.Л.Гаспарова: «. асфоделевый луг царства теней, сперва неожиданно вещественный («Когда Психея-жизнь. «, мотив из Апулея), потом болезненно-противоестественный («Я слово позабыл. «), и наконец, эти два образа сливаются в один, опять-таки замкнутый круговым движением («Я в хоровод теней. «). Именно здесь, среди теней подсознания, рождаются — или не рождаются — слова поэзии, чтобы их узнавали люди: «имя — серафим», «и только слабый звук в туманной памяти остался», «я слово позабыл, что я хотел сказать», и оно, неузнанное, оборачивается то храмом, то безумицей, то слепой ласточкой: «туман, звон и зиянье». Это совсем непохоже на то слово-камень, из которого поэт по отвесу строил архитектуру своих прежних стихов. Перед нами новая поэтика»14.
Не мало важно сказать и о эпитетах «прозрачный» и «стигийский» , используемых Мандельштамом в стихах на протяжение всего творчества.
У Апулея Венера посылает Психею к источнику вод, питающих стигийские болота, затем орел Юпитера говорит девушке об «ужасных стигийских водах и о величии Стикса». Эпитет «прозрачный» тоже взят из античности. В стихотворении «Чуть мерцает прозрачная сцена. » автор связывает образ ласточки-Психеи со смертью. Это явная реминисценция из мифа об Орфее и Эвридике.
Так же в мандельштамовских стихах часто появляются цикады, стрекозы и кузнечики, встречающиеся в греческой антологии. Например, в стихотворении 1919 года «И молоточками куют цикады, как в песенке поется, перстенек. ». То же встречаем и у Вячеслава Иванова в «песнях Дафниса»:
Цикады, цикады!
Луга палящего,
Кузницы жаркой
Вы ковачи!

Читайте также:  Эволюция вселенной началась год

Встречаем заметку о цикадах в «Трудах и днях» Гесиода: «Быстро, размеренно льет из-под крыльев трескучих цикада/ Звонкую песню свою средь томящего летнего зноя. ».
Звезды и Млечный путь, который иногда сравнивается с солью, тоже присутствуют у Мандельштама довольно часто, как и в классической поэзии, например у Овидия в «Тристиях». Например, в стихотворении 1921 года:
Умывался ночью на дворе,-
Твердь сияла грубыми звездами.
Звездный луч — как соль на топоре,
Стынет бочка с полными краями.

Пчела и связанные с ней воск и мед появляются в нескольких значимых стихах Осипа Эмильевича:
Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.

Здесь тоже мы видим отсылку к мифу.
Стоит ли говорить о сюжетности, которую Мандельштам очень часто берет из античного мифа?! «Тристии», например, открывались стихотворением о царице Федре, героине трагедий Расина и Еврипида:
Вновь шелестят истлевшие афиши,
И слабо пахнет апельсинной коркой,
И словно из столетней летаргии —
Очнувшийся сосед мне говорит:
— Измученный безумством Мельпомены,
Я в этой жизни жажду только мира;
Уйдем, покуда зрители-шакалы
На растерзанье Музы не пришли!

Федра полюбила преступной любовью своего пасынка, девственника Ипполита, была им отвергнута и убила себя, но погубила и его. Уже в этом сюжете — и любовь, и смерть, и античность. Мало того: стихотворение представляет собой диалог коротких реплик Федры (наполовину переложенных из Расина) и комментирующих строф хора (как в трагедии Еврипида) — перед нами столь важная для Мандельштама связь времен, единство культуры.
Стихотворение «С розовой пеной усталости у мягких губ. » — это чистый пересказ классического мифа о Европе и Быке, который использовали и Гесиод, и Вакхилид, и Мосх, и Овидий и др.:
С розовой пеной усталости у мягких губ
Яростно волны зеленые роет бык,
Фыркает, гребли не любит – жизнелюб,
Ноша хребту не привычна, и труд велик.

«И все-таки Мандельштам, поэт-модернист, может по праву называться эллинистом. Он заслужил это звание тем, что сумел, опустившись в поток времени, извлечь оттуда . подлинные фрагменты древнего мира, образы Эллады и Рима, которые . являются чудом исторического интуитивизма» — скажет В.И. Террас. И это действительно так.
Он смог интуитивно угадать дух мифа и действительно повернуть время вспять, открыв перед читателем Древний Рим, Трою, Элладу. И это не «. что-то вроде костей и мощей», как емко выскажется М.И.Цветаева о своем состоянии до того, как «узнала Трою». Поэт чувствует себя живым участником событий глубокой древности. Может встать вопрос: причем тут миф, если в стихах идет речь об Овидии, Тибулле, римской и русской поэзии? Мандельштам отвечает на него сам в статье «Барсучья нора»: «Некоторые сюжеты, индивидуальные и случайные, на наших глазах завоевали гражданское равноправие с мифом».

1. Л. Я. Гинзбург. О лирике. Л., 1974, с. 282.
2. Сборник статей «Мандельштам и античность». C. А.Ошеров. «Tristia» Мандельштама и античная культура. М.,1995, с. 189.
3. О. Мандельштам. Пушкин и Скрябин, с. 5.
4. С. Аверинцев. Поэзия Вячеслава Иванова. — «Вопросы литературы», 1975, №8, с. 182.
5. О. Мандельштам. Пушкин и Скрябин, с.8.
6. О.Мандельштам. статья «О природе слова», с. 2.
7. Там же, с. 2.
8. Там же, с.4.
9. В.И.Террас. Классические мотивы поэзии Осипа Мандельштама.
10.Там же.
11.Мандельштам О.Э. Утро акмеизма // Собр. соч. в 4-х т. Т. 1. Стихи и проза 1906-1921.– М.: Арт-Бизнес-Центр, 1999. – 366 с
12.Сборник статей «Мандельштам и античность». Р. Пшыбыльский. Рим Осипа Мандельштама. М., 1995, с. 35.
13.«Одиссея»,VI, 229 — 235, XVIII, 190—197, XXIII, 156—162.
14.Гаспаров М.Л. Поэт и культура (три поэтики Осипа Мандельштама) // Гаспаров М.Л. О русской поэзии. СПб.: Азбука, 2001. С. 221.
15.В.И.Террас. Там же.

Источник