Под созвездием северных Крестов
Аннотация: Не закончились еще злоключения Алексея Карташа. После того, как он и его друзья открыли тайну подпольного платинового прииска в сибирской тайге, спасли от покушения президента Туркменистана и остановили воровскую войну в Шантарске, — после всех этих мытарств Карташу просто необходим отдых. И он действительно отправляется в отпуск — в Петербург. Однако эта туристическая поездка оборачивается для Алексея сущим кошмаром: по обвинению в преднамеренном убийстве он попадает в знаменитые «Кресты».
Тюрьма, ну что это такое, в конце концов? Недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Всего лишь.
Был безумным, был спокойным,
Подсудимым и конвойным.
Все персонажи, равно как некоторые события и эпизоды романа вымышлены. Чего нельзя сказать о месте действия. А любые неточности — суть оплошности автора и требования капризного сюжета.
И слышен нам не рокот «автозака».
Подследственного Алексея Карташа, подозреваемого в двойном убийстве по статье сто седьмой, часть вторая, везли на «автозаке» в следственный изолятор — тюрьму, то бишь. Где он должен будет содержаться вплоть до постановления суда.
Но что не говори, а все могло быть еще печальней — например, если б Карташ влез в это дело по доброй воле. А влезть он мог, будь у него возможность выбирать и сделай он при этом неверный выбор. Но ведь выбора ему не оставили! И теперь приходится признать: ну и слава богу, что не оставили. Меньше бесплодных терзаний, заламывания рук, кусания локтей и самобичевания. Все равно уже ничего не поправишь. Кино, как говорится, взад не пустишь.
Хотя со стороны могло сложиться впечатление, что на Алексея никто не давил, что с ним обходятся со всеми предупредительностью и обходительностью, как с дорогим гостем и свободным человеком. Формально так оно, наверное, и выглядело. Но, господа, сколь часто форма бывает обманчива! Достаточно вспомнить радушные улыбки и ласковые слова, какие расточали Алексею Карташу в Туркменистане некоторые его тамошние знакомцы, — при этом вдумчиво размышляя лишь над тем, как бы половчее всадить кинжал в брюхо «дарагому гостю».
Строй невеселых дум нарушила песенка. Кто-то изсоседейпо «автозаку», в котором сидел и подследственный Алексей Карташ, с той стороны решетки напряженно прохрипел:
— И снится нам не рокот космодрома,
Не эта ледяная синева.
Ну чисто Промокашка, выходящий из подвала в ласковые объятья Жеглова и исключительно для понтов горланящий: «А на черной скамье, на скамье подсудимых. »
Ну да, так оно обычно и бывает. Зацепит, как крючком, какая-нибудь мелочь и развернет твои мысли совсем в другую сторону. Так получилось и сейчас: мелочью стал припев этой незамысловатой песенки. Несколькими днями ранее (а честно говоря — в другой жизни) Карташ уже слышал этот припев, правда, в чуточку более мелодичном исполнении. И тоже, что характерно, слышал от соседа — в тот раз соседа не по «автозаку», а по салону самолета.
Когда шасси «Тушки» оторвались от взлетно-посадочной бетонки Шантарского аэродрома, лысый, как шар, полнотелый живчик, занимающий кресло впереди Карташа, вдруг негромко затянул: «И снится нам. ». Видимо, полеты для живчика не были обыденностью, вот и нахлынули романтические чувства в момент отрыва от грешной тверди. По совести говоря, Карташ и сам был недалек в тот миг от того, чтобы запеть. Отменным у него тогда было настроение.
Эх, крутануть бы колесико машины времени, вновь вернуться на ту самую отметку и переиграть заново.
Источник
Под созвездием северных Крестов
Кто мог подумать, что не закончились еще злоключения Алексея Карташа – героя бестселлеров «Тайга и зона», «Ашхабадский вор», «Сходняк»? После того, как он и его друзья открыли тайну подпольного платинового прииска в сибирской тайге, спасли от покушения президента Туркменистана и остановили воровскую войну в Шантарске, – после всех этих мытарств Карташу просто необходим отдых. И он действительно отправляется в отпуск – в Петербург. Однако эта туристическая поездка оборачивается для Алексея сущим кошмаром: по обвинению в преднамеренном убийстве он попадает в знаменитые «Кресты».
Часть первая — Крестики-нолики 1
Часть вторая — Крестовый остров 18
Александр Бушков
Под созвездием северных «Крестов»
Все персонажи, равно как некоторые события и эпизоды романа вымышлены… Чего нельзя сказать о месте действия. А любые неточности – суть оплошности автора и требования капризного сюжета.
Тюрьма, ну что это такое, в конце концов? Недостаток пространства, возмещенный избытком времени. Всего лишь.
Был безумным, был спокойным, Подсудимым и конвойным…
Часть первая
Крестики-нолики
Глава 1
И слышен нам не рокот «автозака»…
Подследственного Алексея Карташа, подозреваемого в двойном убийстве по статье сто седьмой, часть вторая, везли на «автозаке» в следственный изолятор – тюрьму, то бишь. Где он должен будет содержаться вплоть до постановления суда.
Но что не говори, а все могло быть еще печальней – например, если б Карташ влез в это дело по доброй воле. А влезть он мог, будь у него возможность выбирать и сделай он при этом неверный выбор. Но ведь выбора ему не оставили! И теперь приходится признать: ну и слава богу, что не оставили. Меньше бесплодных терзаний, заламывания рук, кусания локтей и самобичевания. Все равно уже ничего не поправишь. Кино, как говорится, взад не пустишь.
Хотя со стороны могло сложиться впечатление, что на Алексея никто не давил, что с ним обходятся со всеми предупредительностью и обходительностью, как с дорогим гостем и свободным человеком… Формально так оно, наверное, и выглядело. Но, господа, сколь часто форма бывает обманчива! Достаточно вспомнить радушные улыбки и ласковые слова, какие расточали Алексею Карташу в Туркменистане некоторые его тамошние знакомцы, – при этом вдумчиво размышляя лишь над тем, как бы половчее всадить кинжал в брюхо «дарагому гостю»…
Строй невеселых дум нарушила песенка. Кто-то из соседей по «автозаку», в котором сидел и подследственный Алексей Карташ, с той стороны решетки напряженно прохрипел:
– И снится нам не рокот космодрома,
Не эта ледяная синева…
Ну чисто Промокашка, выходящий из подвала в ласковые объятья Жеглова и исключительно для понтов горланящий: «А на черной скамье, на скамье подсудимых…»
Ну да, так оно обычно и бывает. Зацепит, как крючком, какая-нибудь мелочь и развернет твои мысли совсем в другую сторону. Так получилось и сейчас: мелочью стал припев этой незамысловатой песенки. Несколькими днями ранее (а честно говоря – в другой жизни) Карташ уже слышал этот припев, правда, в чуточку более мелодичном исполнении. И тоже, что характерно, слышал от соседа – в тот раз соседа не по «автозаку», а по салону самолета.
Когда шасси «Тушки» оторвались от взлетно-посадочной бетонки Шантарского аэродрома, лысый, как шар, полнотелый живчик, занимающий кресло впереди Карташа, вдруг негромко затянул: «И снится нам…». Видимо, полеты для живчика не были обыденностью, вот и нахлынули романтические чувства в момент отрыва от грешной тверди. По совести говоря, Карташ и сам был недалек в тот миг от того, чтобы запеть. Отменным у него тогда было настроение…
Эх, крутануть бы колесико машины времени, вновь вернуться на ту самую отметку и переиграть заново. Как поется уже в другой песне, более подходящей случаю: «Зачеркнуть бы всю жизнь, да сначала начать». Всю не всю, но последнюю неделю Карташ бесспорно зачеркнул бы, рука б не дрогнула…
Однако в момент набора высоты самолета, совершающего беспосадочный перелет по маршруту Шантарск – Санкт-Петербург, Карташ будущего своего знать не мог. Зато настоящее же представлялось прямо-таки замечательным, хоть и вправду песню запевай. Он с Машей (боевая подруга сидела в соседнем кресле, возле иллюминатора, за которым проплывала сахарная вата облаков) летели в Питер отдыхать. И неважно, что формально они отправились вроде как на задание. По сути, это был самый настоящий, форменный отдых, более того: что-то типа свадебного путешествия… Ну, предсвадебного путешествия, если уж подходить к терминологии со всеми скрупулезностью и дотошностью. Действительно, какое может быть свадебное путешествие у невенчанных-неженатых?
– Судя по блаженному выражению вашего лица, товарищ самый старший лейтенант, вы фантазиями пребываете сейчас не иначе, как в мужском раю? – спросила тогда Маша, склонившись к его плечу. – В окружении каких-нибудь блондинистых нимф и прочих гурий крайне доступного поведения, не так ли?
– Глупости говорите, товарищ женщина, – в тон ей откликнулся Карташ. – Размышлял же я всеми силами своего мозгового аппарата, да будет вам известно, над тем, а не слишком ли наше с вами путешествие напоминает свадебное?
– Тема, признаться, интересная, – протянула Маша. – Надо как-нибудь вернуться к ней на досуге, развить и углубить. Прямо скажу, не ожидала от вас подобной серьезности и глубокомысленности…
– А мы завсегда углубляем глубокомысленно, – назидательно сказал Карташ.
Машка огляделась, и в глазах ее вдруг заплясали джигу озорные черти.
– Тогда отчего же – «как-нибудь»? Не желаете ли углубить безотлагательно?
– Медленно-медленно поднимаешься через минуту после меня, – она наклонилась к самому его уху, и Алексей почувствовал.е щекочущее дыхание, – и следуешь в хвост ероплана. Там такие милые кабинки находятся – из тех, что предназначены исключительно для размышлений в полном одиночестве… или в парном. Уловили намек, мистер Бонд?
– Джеймс Бонд, – серьезно поправил Карташ. И беспрекословно выполнил ее задание.
В последний раз…
Вобщем, и у Маши настроение было превосходное, она тоже связывала с посещением Питера исключительно приятные ожидания.
«Путевку в Питер» они получили за два дня до вылета. Оба все еще гостили в загородном доме Данилы Черского… Хотя – поди определи безусловно точно, чем являлось их пребывание в этом доме: гостеванием, залечиванием ран или отбыванием срока на зоне нестрогого режима? Наверное, чем-то средним.
Бежать в голову не приходило. Во-первых, это не так-то просто было сделать, дом охраняли ненавязчиво, но надежно. Во-вторых, бегут не только откуда-то, но еще и куда-то, а им бежать было совершенно некуда. Да и незачем. В-третьих, за последние месяцы они набегались так, что хватит на весь остаток жизни. Они как раз-таки и наслаждались покоем. В кои-то веки представилась возможность спокойно лежать в кровати, а не нестись куда-то стремглав через пески или болота. Наконец-то можно было расслабиться, не беспокоясь, что в дверь могут вломиться преследователи или в окно влетит граната. Наконец-то можно было заняться тем, что обычно происходит между здоровыми мужчиной и женщиной, когда они остаются наедине, – в чистой, пахнущей лавандой постели, в тишине и покое… Черт подери…
Черт подери и елки-палки! Карташу только здесь, в особнячке, пришло это в голову: если вдуматься и вспомнить, то с Машкой он вообще ни разу не занимался любовью в приличествующих для сего условиях, то бишь на кровати да на свежих простынях! Места для любовных игрищ попадались все больше экзотические да экстремальные: рояль, не шибко стерильный душ на безымянном полустанке по дороге в Туркмению, кладовая в заброшенном городе, полузатопленный «верещагинский» баркас (хотя нет, на баркасе была не Маша, но это не суть важно), еще что-то, к романтике ничуть не располагающее… В общем, форменная половая эксцентрика выходила, а не нормальные сексуальные отношения. Машка, судя по всему, пришла к таким же выводам – и здесь, в загородном домике Черского они занимались любовью иступленно, яростно, ненасытно, как будто в первый раз. Или как будто в последний, как будто завтра с утреца их должны повести к стенке…
Словом, обитали они как у Христа за пазухой, как говорится, на полном соцобеспечении. Да и хозяин-барин Черский не донимал их назойливыми визитами. Собственно, с тех пор, как Карташ переговорил с ним после возвращения в сознание, Данил всего-то один раз и наведывался в свое загородное поместье.
Может быть, от сытой размеренной жизни на них вскоре и напала бы скука. Да, вишь ты, не дали им дожить до скуки. В один из дней первой половины октября в ворота въехал джип, из которого вместе с Черским выбрался еще один знакомый Карташу человек. Этот человек уже однажды вламывался в жизнь Карташа, как кабан в камыши, и воспоминания о той встрече Алексей никак не мог причислить к приятным. С той самой их встречи все у Карташа, Грини и Маши окончательно и бесповоротно пошло наперекосяк. Но никакого зла на генерал-майора Кацубу бывший (ну да, наверняка уже бывший) старший лейтенант ВВ не держал.
Источник
Под созвездием северных «Крестов»
Александр Бушков, 2005
Кто мог подумать, что не закончились еще злоключения Алексея Карташа – героя бестселлеров «Тайга и зона», «Ашхабадский вор», «Сходняк»? После того как он и его друзья открыли тайну подпольного платинового прииска в сибирской тайге, спасли от покушения президента Туркменистана и остановили воровскую войну в Шантарске, – после всех этих мытарств Карташу просто необходим отдых. И он действительно отправляется в отпуск – в Петербург. Однако эта туристическая поездка оборачивается для Алексея сущим кошмаром: по обвинению в преднамеренном убийстве он попадает в знаменитые «Кресты».
Оглавление
- Глава 1. И слышен нам не рокот «автозака»…
- Глава 2. С пометкой «бэ дробь эс»
- Глава 3. Будни шахматной пешки
- Глава 4. Вход бесплатный
- Глава 5. Камера четыре-шесть-* и ее обитатели
- Глава 6. Последнее танго в Питере
Из серии: Алексей Карташ
Приведённый ознакомительный фрагмент книги Под созвездием северных «Крестов» предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.
С пометкой «бэ дробь эс»
Оказывается, левым передним колесом «автозак» вдруг ухнул в коварно припорошенную снежком колдобину меж трамвайных рельсов, — да так смачно, что Карташ едва язык не прикусил. Случилось сие, кажется, где-то в районе Литейного моста, некогда носящего имя Александра Второго (о чем знали, главным образом, почему-то гости Петербурга, но уж никак не большинство коренных его жителей), да, скорее всего, возле Литейного, потому что этот маршрут вроде был кратчайшим, но точно Алексей сказать не мог, — не оборудован, вишь ты, «автозак» панорамными окнами для осмотра архитектурных красот города на Неве, а две зарешеченные щели под самым потолком можно было назвать окнами только по недоразумению. Но, в общем, судя по времени в пути, они уже подъезжали…
Мотор натужно взвыл, фургон качнулся на рессорах, выбираясь из ямы, и снова бодро покатил вперед.
Естественно, происшествие вызвало оживление среди десятка пассажиров, в течение часа вынужденных довольствоваться тоскливым обществом друг друга в запертой коробке «автозака».
— Эй, шеф, не дрова везешь! — по другую сторону тесного прохода очень натурально возмутился брюнетик в коричневой куртке с лейблом «адидас» — явственно с чужого плеча. — Че гонишь-то?
Водила «автозака», конечно, окрика не услышал в своей кабине, но шутка пассажирам понравилась: заржали и захлопали. Кто-то от полноты чувств хлобыстнул шутника по плечу. Но восторги, ежели приглядеться, были далеко не искренними — истеричными какими-то. Как смешки в зале, когда на экране очередной Крюгер вполне натурально потрошит очередную второстепенную героиню…
— Это ты на него гонишь, а он просто торопится! — работая на публику, ответил «адидасу» юнец в рваном на плече пуховике. Из дырки, как из распоротой подушки, торчали перья.
— А я-то тут при чем? — возмутился «адидас». — Я никуда уже не тороплюсь! И остальные, кажется, тоже… Так, братва?
И снова общий одобрительный ржач в ответ.
Ан нет, еще один, если не считать Карташа, не смеется. Нестарый еще блондинчик, сороковник, не больше, с правильными чертами бледной рожи, обрамленной прической «короткое карэ», сидит возле самой решетки и из-под полуприкрытых век нет-нет да и зыркнет в сторону Алексея, вроде бы просто так, без всякого выражения серых зенок. Типа, любопытно ему, кого ж это на отдельное место определили. В дорогом кашемировом пальто цвета «кофе с молоком», представительный и солидный, но в глазах есть что-то такое… глубинно-яростное. Что-то волчье. Что-то от хищника, который лучше сдохнет от голода, мороза или охотничьей пули в тайге, чем станет жить в зоопарке, как бы там хорошо не кормили и каких бы фигуристых волчиц не приводили на случку… И вроде бы рожа сия Алексею смутно знакома, вроде бы видел ее где-то, и в мозгу, по какой-то неведомой ассоциации, вставал образ эдакого благообразного попика в католическом одеянии, но… но напрягать мозг сейчас не хотелось и не моглось. Мало ли урок он встречал на своем трудовом пути… Однако будет забавно, если этот бледнолицый когда-то давным-давно заточил на вертухая Карташа зуб и теперь попытается оный зуб в него вонзить. Хотя не похоже. Не было во взгляде волчары ни затаенной злобы, ни тоски от того, что посадили в клетку.
Конвоир не вмешивался, на происходящее взирал из-под прикрытых век, философски-отрешенно, как на виденное уже стократно.
И Алексей устало закрыл глаза.
Курить, блин, хотелось зверски. Он прекрасно понимал, что это нервное — за последние четверо суток Карташ изничтожил почти блок сигарет (благо были бабки на кармане и менты их, вот чудо, не помылили), но от осознания этого легче не делалось, и желание наполнить легкие сладким, теплым, успокаивающим дымом не уменьшалось ни на йоту. Напротив: усиливалось, становилось почти невыносимым.
Короче, Карташ сидел, закрывши глаза, хотел курить и изо всех сил старался выключиться из происходящего вокруг — из негромких, нервозных реплик товарищей по несчастью, из простуженного рокота мотора… вообще из окружающего мира.
Выключиться не получалось: «адидас», взбодренный удачным заделом на публику, продолжал свои потуги пошутить.
— Эй, оперок, не найдется огонек? — громко вопросил он. И, поскольку никто не ответил, добавил вполне миролюбиво: — А че молчишь, как не родной? Прикурить дай, а? Мы ж теперь, земеля, в одной команде, блин…
Карташ приоткрыл глаза.
«Адидас» смотрел прямо на него.
— Я не опер, — негромко ответил Алексей.
Общаться с «контингентом» ни малейшего желания не было, но и промолчать было нельзя — а то сочтут, что либо боится до усрачки паренек, сидящий в отдельной клетке, либо контингент молча презирает… Контингент, он, конечно, презирал, но теперь, оказавшись с контингентом по одну сторону решетки, это презрение выказывать было, по меньшей мере, глупо.
— Не опер! — искренне удивился юнец в пуховике. — А че ж, брателло, в «стакан»-то [1] сел? ООР [2] , что ль?
— Да не дрейфь, мужик, — типа поддержал Алексея «адидас». — С кем не бывает. В крытке «бэсники» тоже живут… если люди нормальные, конечно, а не сучары.
А, ну да: теперь Алексей еще и «бэсник». Бэ-дробь-эс…
Что характерно: на зоне — по крайней мере, в том исправительно-трудовом учреждении под Пармой, где Карташ отмотал в ВВ не один сезон — обращение к незнакомому человеку «мужик» было бы воспринято как оскорбление. А здесь, похоже, это в порядке вещей…
Да-с, господа, товарищи и прочие присяжные заседатели, ко многому еще придется привыкать гражданину Алексею Карташу. Уж казалось бы, все прошел, кем только не побывал за свою недолгую, но неожиданно бурную жизнь… И простым, хотя и подающим надежды летехой-помощником при полковнике-инспекторе ИТУ, и старлеем на зоне, и чуть ли не защитником платинового фонда Родины, и полноценным избавителем Президента Ниязова от покушения плюс всего Туркменистана от гражданской войны, и даже, страшно вспомнить, спасителем Сибири от войны воровской, и внештатным агентом тамошнего отделения то ли ФСБ, то ли ГРУ, то ли еще какой шарашки…
И вот теперь… Теперь, как говорится, из князи в грязи. Алексей поглядел на свои отчего-то не скованные «браслетами» запястья, на тесную клетку «стакана», решетками которой он был отгорожен от прочего контингента.
В наручниках или нет, но теперь гражданин Карташ А. А. чапает в тюрьму. А точнее — в знаменитые питерские «Кресты». Самую большую «крытку» по всей Европе, между прочим. Описаться можно от гордости.
И чапает он туда посредством банального «автозака». В качестве подследственного. Банального заключенного. В простонародье — зэка. Через мост Александра Второго — в тюрягу, заложенную при Александре Третьем. А что, символичная связь времен, господа… Виноват: граждане начальники.
«В его душе царила звенящая пустота», или: «Ему казалось, что он спит, что он является всего лишь сторонним наблюдателем, зрителем в кинотеатре, и все происходящее на экране не имеет к нему никакого отношения», — так обычно принято описывать подобное состояние в романах.
А вот хрена вам.
На деле же никакая пустота в нем не царила, и он ощущал себя вполне адекватно обстоятельствам. Он не спал и не обкурился до глюков. Все происходящее происходило с ним, только с ним и ни с кем, кроме него. Никаких иллюзий, надежд, веры и… и любви. Уже — и любви тоже.
Вот так. Бывший старлей Алексей Карташ в одночасье превратился в зэка. В одночасье оказался по одну сторону решетки с теми, кого он усиленно охранял от рывков за эту самую решетку.
Чудны, право слово, дела твои, Господи…
— Не, брат, слышь, в самом-то деле, ты чего в «стакане» сидишь? — не унимался «адидас». — «Бэсников» в «стаканы» вроде уже не садят, не те времена…
Алексей опять прикрыл глаза, а тогда за него вступился один из двоих конвоиров:
— Едальники заткнули все быром, — процедил сержантик сквозь зубы. — Нарываетесь…
— Дык нарвались уже, командир, — скоренько переключил «адидас» на него внимание. — По полной нарвались… Сигареткой бы угостил, а? Когда еще покурить доведется по-людски…
— Я тя щас угощу, — беззлобно пообещал конвоир, не пошевелившись.
На том беседы и прекратились. В отношении курения Карташ был приравнен к контингенту. Что ж, ничего удивительного…
Карташа в этот момент более всего беспокоило, правильно ли он вел себя на допросах.
И ежели говорить откровенно, на допросах он вел себя далеко не лучшим образом. А точнее — никак себя не вел. Соглашался не со всем, но и отрицал не все. Хотя не соглашаться, откровенно говоря, было трудновато. Равно как и отрицать. И все же, все же… Как гласит ментовской катехизис: «Раз признался — значит, виновен». И неважно, какими путями из тебя это признание выколочено.
Но ведь никто из Карташа признания и не выколачивал, вот в чем хрень-то вся! Потому как и без выколачивания все было яснее ясного.
Алексей Аркадьевич? Именно. Место рождения? Адрес регистрации? Фактическое место проживания? Место работы. И так далее, и тому подобное, нудно и для дознавателя буднично… Рутина, одним словом. Заминка произошла, лишь когда вдруг всплыло в сей задушевной беседе, что Карташ черт-те сколько прослужил не просто во внутренних войсках, а именно в ГУИНе. Приказа скрывать свое прошлое он от Кацубы не получал — вот и не скрыл.
— Ах, вот оно как, поня-атненько… — и, поколебавшись, дознаватель нарисовал в уголке протокола две буковки, разделенные косой чертой: «б» и «с».
— Да уж куда понятнее… — вздохнул Карташ. И спросил: — А что это вы мне там такое написали?
— А это, Алексей Аркадьевич, — дознаватель был устало-любезен, — означает «бывший служащий». Так, на всякий случай, не то определят вас, вэвэшника, в камеру к отморозам, и ку-ку… — Сохранить лицо Карташу не удалось, и дознаватель, почесав тупым концом ручки намечающуюся плешь, тут же перешел к делу. — Ну-с, приступим. И как же вы, старший лейтенант, докатились до убийства? Рассказывайте, чего ж теперь…
Убийство, ага. Вот тут-то и порылась собака.
Много за что можно было упечь Карташа в крытку, особливо если вспомнить про его похождения по тайге и в Туркменистане… и уж тем более в Шантарске. Но — убийство в Петербурге? Тем более, двойное?! Тем более, убийство, которого он не совершал!
Ну, в общем… кажется, не совершал. Или все же.
Как ни смешно это звучит, но Алексей понятия не имел, убил он кого-нибудь или нет.
Может, его подставили.
Однако все улики складывались именно так: он застрелил двоих — питерского мачо с серьгой в ухе и его… его…
Около полутора суток Карташ промаялся в ментовке, не спал вообще… и не потому, что злые опера не давали — давали, отчего же, просто не мог уснуть; питался бутербродами с кофе, которыми то ли по доброте душевной, то ли надеясь склонить его к сотрудничеству, угощал мент, уже не дознаватель, другой — следак, наверное, пес их разберет. Душу менты мотали по полной программе, выспрашивали и выпытывали, предъявляли неопровержимые доказательства и показания свидетелей, угрожали, соблазняли послаблением, ежели напишет чистосердечное, в красках рисовали картины пребывания в СИЗО, одна устрашающее другой, — хорошо хоть, ногами по почкам не лупили и в пресс-хату не сажали… наверное, потому, что все и так было яснее ясного. А может, и потому, что Карташ был этим самым, как его — «б/с», «бывшим служащим». «Бэсником». В общем, «бывшим своим».
Пребывая точно в тумане, Алексей рассказал все, что помнил, знал и думал по поводу происшествия в питерской гостинице «Арарат». На словесные провокации не поддавался, протоколы подписывал, лишь внимательно, насколько мог, изучив каждое слово, от убийства, даже в состоянии аффекта открещивался — шел, короче, в глухую несознанку… Но самое паршивое заключалось в том, что где-то в глубине души он готов был согласиться с предъявленным обвинением. Нет, на самом деле, если подумать объективно и беспристрастно, Карташ действительно мог завалить обоих — в том состоянии алкогольного опьянения, в коем он пребывал, совершается фигня и посерьезнее… И даже если опьянение было наркотическим, если его специально накачали какой-то дрянью (а именно так, по всему, и выходило), то сути это не меняло: мог убить, ох, мог. И осознание этого было хуже всего. Было сильнее чувства безысходности, сильнее ощущения потери.
Через день его перевели в ИВС [3] на улице Каляева. Перевели… и четыре следующие дня напрочь вылетели из головы Алексея: все это время он находился в полуобморочном состоянии. Карташ валился с ног от усталости, но надолго уснуть все равно не мог. Измученный адреналином организм требовал отдыха, но перевозбужденный мозг отключаться упорно не желал. Алексей спал урывками — то проваливался в тревожную дрему, то вновь выплывал в опостылевшую реальность.
Содержащиеся вместе с ним в том изоляторе рассказывали как будто, что замести сюда могут аж на десять суток, однако к вечеру дня четвертого нарисовался конвой, он расписался в какой-то прокурорской бумажке, его и еще нескольких скоренько перегрузили в «зилок», где уже маялись такие же бедолаги, и, — как поется в старинном шлягере: «На нары, на нары, на нары…»
А ведь ничто не предвещало грозу, как пишут все в тех же романах. Все начиналось так хорошо, просто, ненапряжно и, главное, от них с Машкой настолько ничего не зависело, что Карташ не чувствовал на себе ни малейшей ответственности за исход дела, суть которого, к тому же, была для него окутана непроницаемой пеленой секретности.
Источник